L'Ange cruel du capitalisme
Красивая ротонда дома номер 50 по рю де ля Виктуар выходит окнами на улицу Тетбу, некогда описанную Бальзаком в "Блеске и нищете". В ту пору пламенная страсть была постыдным и распространенным пороком, теперь она - редкая и драгоценная добродетель. Но как знать? Улица Тетбу скрывает, быть может, еще немало тайн, и новая Эстер, свежая, наивная и продажная, ждет в одной из отремонтированных квартир в условленный час своего Люсьена де Рюбампре, пробирающегося со стороны Тюильри на автомобиле с тонированными стеклами, а самозванный аббат Эррера ставит козни и плетет сети при помощи мобильного интернета.

Нам о том неведомо. Но современные Растиньяки, прибывшие сюда со всех концов Франции, да и целого мира, собрались в ротонде пятничным утром и в ожидании традиционных офисных круасанов смотрели с высоты шестого этажа на покоренный уже ими Париж.

- Выходные, похоже, опять будут дрянь, - сказал бретонец Йоанн, указывая на переменную облачность с редкими осадками, царившую за окном.

- А вот я от своей мамы получил вчера имейл, - поддержал я разговор о погоде. - Она пишет, что они там в Сибири подыхают от жары. Представляете себе: в Сибири сейчас 40° тепла!

- Сорок градусов - это днем. А ночью там сколько? - с интересом спросил застенчивый алжирец Радуан.

- Да, я понимаю, о чем ты говоришь, - ответил я. - Нет, там не как в пустыне. В пустыне мне приходилось бывать. Днем солнце сжигает тебя, а ночью ты дрожишь от холода. Но у нас в Сибири не пустыня и даже не степь. Лес, дома и городской асфальт. Поэтому ночью тоже очень жарко.

- Это у вас годовая амплитуда температур получается гигантская: 80 градусов! - поразился Йоанн. - Там же минус сорок зимой. То ли дело у нас в Бретани: зимой плюс пять, летом плюс двадцать.

- В Сибири тяжелый климат, - сказал я. - Особенно для людей со всякими сердечно-сосудистыми проблемами, все эти перепады температур, давления... Я с трудом этот климат выносил и, как только смог, оттуда дернул в европейскую часть, под более милосердные небеса.

- Всё-таки путешествовать сейчас стало не то что раньше, - заговорил Йоанн на свою любимую тему. - Прежде мореплаватель выходил на незнакомый берег и не знал, что там найдет, каких зверей встретит, каких людей, какие обычаи. Теперь мы приезжаем в далекую страну и всё уже знаем по книгам и фотографиям. Вот, как я в Австралию тут ездил.

- Да, - подхватил я. - Вот я недавно ехал в Непал и ожидал, что это будет очень экзотическая страна, всё мне будет там ново и незнакомо. И очень удивился, когда с первой же минуты почувствовал себя дома, в родимой Азии.

- Нет, у меня в Австралии было не так. Всё-таки, запахи другие, особое освещение, образ жизни людей, - перебил меня Йоанн и принялся в который раз повествовать о поразившем его далеком континенте.

Я же вспомнил свое прибытие в Катманду и яркое чувство того, что вернулся домой. Никакие затем пагоды, крылатые демоны, свастики, сари и деванагари не могли это первое чувство изменить. Но оно не было приятным. Я чувствовал себя в той Сибири далеких детских воспоминаний, света, пыли, городских окраин, одновременно огромного простора и ограниченной тесноты, какой-то особой нутряной жизни, - всей той извечной Азии, с которой хотелось бороться, которую хотелось избыть - европейским образованием, литературой, одеждой, идеями. И вот, когда это наконец удалось, я оказываюсь вновь там - и бесконечные пыльные улицы непальского Патана кажутся мне всё той же сорокалетней давности окраиной Новосибирска.

* * *

Когда-нибудь меня всё-таки посадят.

После обеда мне удалось немного почитать стихи о прекраснокудрой Цирцее, грозной богине-вещунье, и я стал думать о слове "прекраснокудрая", представляя себе разные прически богини. Я хорошо видел ее густые, удлиненные маскарой марки Bourjois ресницы, но волосы Цирцеи казались мне черными и ломкими как ее имя, уставшими от краски.

Эти раздумья прервал выскочивший на экран рабочий имейл. Моника, ответственная за обработку файлов АДР, сообщала некоторые тревожные новости, касающиеся наших американских партнеров и ждала моей реакции.

- О ужас! Мы шарам катящимся подобны,
Крутящимся волчкам,

- немедленно ответил я и высказал далее уже нормальным языком свои соображения по поводу происходящего.

- И в снах ночной поры
Нас Любопытство бьет, как тот Архангел злобный,
Невидимым бичом стегающий миры,

- мгновенно продолжила Моника обсуждение проблем с американскими файлами, чем, откровенно говоря, немало меня удивила.

"Опять получается какой-то садо-мазохизм на работе, - подумал я с грустью, - и добром это не кончится. Я-то имел в виду невидимый бич банковского кризиса, которым злобный архангел-капитализм стегает и стегает всех нас - и мужественную Америку, и нежную красавицу Европу... А вовсе не праздное и ленивое Любопытство".