Камень Сатурна
Взгляни, как злобно смотрит камень,
В нём щели странно глубоки,
Под мхом мерцает скрытый пламень;
Не думай, то не светляки!

Он вышел чёрный, вышел страшный,
И вот лежит на берегу,
А по ночам ломает башни
И мстит случайному врагу.

Н.Гумилев

Я считаю, что мужчине не следует слишком хотеть ребенка. Мужской организм к этому не предназначен и может начать рождать монстров.

* * *

Наступал вечер 10 апреля. Самолет компании RyanAir снижался, шел на посадку со стороны моря. Промелькнули огни высоких зданий, телебашня. "Ливорно", - подумал я сквозь пронзительную боль в ушах.

В пизанском аэропорту меня встречали Пильщиков и Гвидо.

- Ты уже был у Гвидо в гостях, - сказал Пильщиков, знакомя нас. - Правда, без его ведома.

- Это было на старой квартире, - сказал Гвидо. - Теперь я живу не в самой Пизе, а тут есть такая деревня, называется Кальчи, наверху, в Пизанских горах. У Данте сказано, что это те горы, которые мешают пизанцам видеть Лукку. - Гвидо говорил по-русски совершенно свободно, с легким приятным акцентом.

- Кстати, знаете, что означает на итальянском языке название Кальчи? - спросил нас он. Машина уже взбиралась по крутому серпантину в горы. Мы не знали.

- Это означает "пинки". Пинки, когда пинают. В середине деревни поставили памятник погибшим в войне, написали: Calci ai caduti, получилось "Пинки павшим" - нехорошо, пришлось заменить!

Так, болтая и смеясь, мы доехали до дома. Гвидо стал готовить поздний ужин - спагетти с помидорами. Я смотрел, как он кидает в раскаленное оливковое масло крупно нарезанные дольки чеснока и перед тем, как положить туда помидоры, выбрасывает чеснок.

"Вот это новое", - подумал я. - "Чеснок сообщает вкус маслу, но не горит. Тоже буду теперь так делать". (Дома я готовил в основном то, что мне удалось подглядеть в Италии).

Я посмотрел вверх, на потолок кухни. Потолок был высоченный, с выступающими балками.

- В Париже такая квартира стоила бы миллион, - сказал я. - Там очень ценится, когда бревна выступают, считается писком шика.

- Здесь не миллион, - ответил Гвидо. - Далеко от города. Вообще-то мне не нравится французский язык: он какой-то бескостный. Никогда не хотел его учить, и во Франции почти не бывал.

* * *

На следующий день мы втроем, с Игорем и Наташей, отправились во Флоренцию.

- Мне никак не удается сходить в музей Барджелло, - говорил Пилька. - У них там какое-то женское расписание. Типа, закрыт в каждый нечетный понедельник месяца, кроме марта, мая и сентября, когда он закрыт в каждое четное воскресенье, если год не високосный. А посмотреть там есть что. Может быть, сегодня попадем? - Он посмотрел в буклет. - Только надо быстро бежать, он вроде открыт, но до часу тридцати почему-то.

Барджелло, куда мы примчались с высунутыми языками, был открыт как назло до шести, бежать было необязательно. В зале Чинквеченто я стоял перед "Вакхом", ранней работой Микельанджело, и рассматривал недоуменно-пьяное лицо, мужественные мышцы и мягкий женский живот бога. Пильщиков подошел ко мне быстрым шагом, глаза его сияли восторгом, длинные волосы развевались.

- Пойдем! Я покажу тебе Леду с лебедем! Такой Леды с лебедем ты еще никогда не видел!

- Опять Леда с лебедем, - вздохнул я. - Ну, пойдем смотреть.

В каждом музее Пилька первым делом отыскивал Леду с лебедем, восхищенно ходил вокруг нее, фотографировал со всех сторон и уверял, что это лучшая Леда с лебедем, какая только бывает. Я уже к этому привык.

- Они там все были гомосексуалисты, - заявил я, показывая на худые бедра мускулисто отдающейся Леды. - Посмотри - с мальчика он лепил свою Леду, этот твой Микельанджело.

- Во-первых, Микельанджело скорее твой, - парировал мой друг. - Тебя вечно от него не оттащить. Задницу Давида в прошлый раз сорок минут рассматривал. Во-вторых, Леда всё равно отличная. В-третьих, это вообще не Микельанджело.

- Да какая разница. Они там все были гомосексуалисты, абсолютно все. Почитай Бенвенуто Челлини, которого, кстати, тоже тут навалом.

- А что писал Челлини?

- Что во Флоренции при Медичах абсолютно все были гомосексуалисты.

- Ну и что? Ах, какая всё-таки Леда с лебедем!

* * *

Поздно вечером мы все снова сидели на кухне у Гвидо, пили чай и беседовали о Гумилеве и Багрицком. Я был счастлив тем, что наконец-то мог неограниченно говорить о поэзии. После ужина в деревенской траттории у меня побаливал справа живот, но увлеченный разговором, я не обращал на это внимания.

- Для меня Багрицкий является образцом коммунистического поэта, - говорил я, наливая себе третью чашку черного чая "Липтон". - Вот интересно, - обратился я к Гвидо, - был ли у итальянского фашизма такой же вдохновенный поэт, как Багрицкий?

- Были поэты-фашисты, - ответил Гвидо. - Унгаретти, например, был фашистом. Маринетти также. Но специально такого, как Багрицкий, наверное, не было.

- Гумилев был бы фашистский поэт, потому что... - я хотел продолжить разговор, но непонятная боль в правом боку вдруг стала нестерпимой. - Извините, я сейчас.

Я ушел в свою комнату и лег скорчившись на высокую узкую кровать. Перемена позы не приносила облегчения. Боль нарастала, я стал стонать, затем кричать. Наконец, потеряв стыд, я в одних трусах выполз в коридор.

- Что с тобой? - встревоженно спросил Пильщиков, увидев меня в таком виде.

- Болит вот тут ужасно, - еле проговорил я.

- Что случилось? - выглянула Наташа. - Иди, ложись сюда.

Меня уложили на широкую кровать в салоне. Лежа на наташиной половине, я продолжал непрерывно кричать, обхватив живот. Живот стал большим и мягким, он пульсировал схватками. Игорь с Наташей стояли рядом и скорбно смотрели на меня.

- Похоже на почечную колику, - сказал Пилька, почесывая бороду. - Пренеприятнейшая вещь. Где-то у нас была ношпа. Но если это не дай бог прободение кишечника, то пить ничего нельзя. Пусть Гвидо вызовет скорую. Говорят, почечная колика - это единственный шанс для мужчины узнать, что такое родовая боль!

Позвали Гвидо. Сквозь боль и свои крики я слышал, как он говорит по-итальянски по телефону, объясняя дорогу.

Через некоторое время послышался шум мотора, звонок, в квартиру вошел красивый врач и не менее красивая медсестра. Перекатив меня на другую половину кровати и перевернув на спину как жука, они принялись ощупывать и задавать вопросы:

- Где болит? Здесь? Выше? Ниже? Как давно? Тошнота? Понос? - я отрицательно качал головой.

Затем красивый врач спросил меня что-то, чего я не понял. В конце предложения мне послышалось слово "воздух".

- Ты пердел? - перевел Гвидо.

Кажется, мне впервые в жизни пришлось отвечать на подобный вопрос при девушках. Я смутился и подумал: "Как Веничка Ерофеев". Впрочем, было не до литературы. Я помотал головой.

- Вероятно, почки, - заключил врач. - Повезем в больницу в Пизу, проэкзаменуем.

- Я поеду следом, - сказал Гвидо. - Может понадобиться переводить.

В машине "скорой помощи" мне поставили капельницу с анальгетиком, и боль сразу стала утихать. Я больше не кричал.

- Болели чем-нибудь недавно? - спросил врач, сидя рядом и продолжая записывать на планшете.

- Не болел. Только очень устал, - ответил я.

- Все мы тут устали, - хмуро сказал врач.

* * *

В приемный покой, где поставили мою каталку, Гвидо не пустили. Время от времени, когда привозили очередного пострадавшего, я видел через приоткрывавшуюся дверь, как он сидит на неудобном стуле с толстой книгой в руках, мы махали друг другу. Привозили в основном из Ливорно окровавленных людей. Ливорно мне стало казаться местом беспредельного разгула кровавого бандитизма в эту пасхальную ночь.

В очередной раз двери распахнулись, и на двух каталках ввезли мужчину и женщину в бинтах - похоже, они попали в автокатастрофу. "Милая, я люблю тебя", - стонал седоволосый мужчина, стараясь дотянуться рукой до своей подруги. Но покалеченных влюбленных тотчас разлучили. Мужчину увезли, а смуглую девушку, по виду бразильянку, положили напротив меня и принялись допрашивать.

- Откуда?

- Ливорно, - неожиданно низким голосом сказала бразильянка.

- Как зовут?

- Карлос Доминго.

- Угм! - поперхнулась медсестра. - Карлос?

- Карлос, - подтвердила девушка тем же визгливым басом.

- Документы у тебя есть, Карлос?

- Дома.

- Дома? - иронично-грозно переспросила медсестра. - Понятно. - И она ушла, отметив что-то в бумагах. "Вызовет полицию", - подумал я.

Бразильянка между тем стала вести себя очень шумно. Она принялась звонить по мобильному телефону и громко жаловаться разным людям по-португальски и по-итальянски на свое бедственное положение, плакать, стонать, беспрестанно ходить по покою, задевая каталки и стукаясь об углы. Когда она прошла мимо меня, я скосил глаз на ее выпуклые формы. "Карлос!" - только и смог подумать я. Боль моя уже утихла. Вскоре и впрямь появились карабинеры. Они взяли Карлоса под стражу и увели его.

* * *

- Где тут Анатолий? На ультразвук! - объявила вернувшаяся медсестра.

В кабинете, куда меня привезли, строгая черноглазая женщина приказала мне спустить штаны, намазала мой набухший живот прозрачной холодной мазью и принялась водить аппаратом. Я вспомнил, что видел такое в фильмах о беременных. В этих фильмах показывался мутный пульсирующий младенец на экране прибора.

- У вас почечный камень, - наконец сказала она. - Понимаете?

- Понимаю, - сказал я. - Почечный камень, очень может быть.

Она развернула ко мне экран.

- Вот, смотрите, какой он.

Я увидел плод своего чрева. Он был похож на комету или спутник Земли, как рисуют их дети: толстая голова, шипастые лучи. Черный, зловещий, он был у меня внутри. Мне стало горько. Я почувствовал себя Сатурном, которому вместо ребенка подсунули камень.

* * *

К утру, оформив должным образом все бумаги, меня выпустили. Выйдя из покоя, я увидел Гвидо, который стоял шатаясь, бледный после бессонной ночи, и улыбался.

- Гвидо! - воскликнул я. - Ты так здесь и сидел, бедный!

- Мне ничего не хотели сказать, - ответил он. - Но ничего. Зато я дочитал "Анну Каренину"!

Мы вышли из больницы на улицу. Перед нами было Поле Чудес, в конце которого страдальчески клонилась Пизанская башня.

- Я тоже с пользой провел время, - сказал я. - Столько новых слов! Например, calculo renale.

- Транссексуала видел? - восторженно спросил меня Гвидо.

- Еще бы! - сказал я. - Я провел с ним ночь. Его зовут Карлос.