a_v

The ministerial legislative committee on Sunday passed a bill canceling government funding for funerals of Israeli Arabs who committed nationalistically motivated crimes.

The bill was initiated in order to deter Israeli citizens from carrying out terror attacks or aiding terrorist activity.

Интересно, а как насчет Israeli Jews с аналогичными делами?

Метро, конечная. Платформа. Маленькая дверца.
Надпись: "Служебный ходок".
Думаю.

Вот тут у shaherezada недавно зашёл разговор об отношениях писателя с музой (или, говоря сухим языком фактов, с прототипом женского пола). Тема мне в общем-то знакомая, так как, периодически общаясь с писателями, трудно избежать этой участи. То есть пришлось уже, конечно, кое-где поучаствовать - и в главных ролях, и в эпизодах. Вообще, чувствую, что приближается время, когда писатели будут писать только друг о друге ("узок был их круг, страшно далеки были они от народа..."). Но дело не в этом, а в том, насколько обижает/возвышает женщину внимание со стороны творца? Ларисин пример был заведомо негативный: героиня-муза в нём превратилась в карикатуру, то есть вынуждена была принять в качестве (сомнительного) "подарка" гротескную идентичность, которую и отвергла с омерзением. Но может ли быть иначе? Может ли художник сконструировать женщину так, чтобы это обогащало её личность, а не выхолащивало её?

На эти мысли меня навело ( ... )

Читаю вот эту книжку:

Она, конечно, детская, но для мя в самый раз. Впрочем, как и многие более взрослые книжки, она показывает, как хорошо в этой стране знают и любят Византию: Римской империи, древней Греции и даже европейским государствам там посвящено по несколько разделов, тогда как Византии - всего один (2 стр. из 120), из императоров помянуты только Константин Великий, Юстиниан и Константин Багрянородный, а при подписи "Храм Св. Софии в Константинополе" красуется фото ( чего бы вы думали? )

когда мы по-русски говорим «смешные цены», то ведь чаще имеем в виду смехотворно низкие?
а вот в странах западной Европы и конкретно в Великобритании, ведь это же скорее будет понято как необоснованно высокие, задранные

я правильно понимаю или нет? у кого тут есть опыт, знание, ухо?

В связи с кончиной артиста И. В. Старыгина М. В. Кононенко сообщает: Вы знаете, я помню практически весь текст “Трех мушкетеров”. Наизусть.
Имеется в виду не текст Дюма-пера, а сценарий фильма. Бывают случаи, когда фильм неизмеримо превосходит литературный первоисточник и тогда естественно помнить именно фильм с диалогами и репликами, но к советской экранизации "Трех мушкетеров" это никак не относится. Книга Дюма столь блистательна, что называть текстом “Трех мушкетеров” не идущий с ним ни в какое сравнение сценарный список как-то даже и странно.

 

Этот сборник современной английской поэзии с параллельными текстами на английском и на русском языках — результат двухгодичной работы семинара переводчиков под руководством М. Бородицкой и Г. Кружкова при Британском Совете. Современная поэзия Великобритании, как ни странно, чрезвычайно мало известна в России: за последние двадцать пять лет не вышло ни одной книги на эту тему. Не претендуя на антологическую полноту, настоящее издание тем не менее дает широкую панораму английской поэзии второй половины XX века и ее новейшего периода.
В числе представленных авторов: У.Х. Оден, Ф. Ларкин, Р.С. Томас, Д. Константайн, Т. Хьюз, С. Дагдейл, П. Леви, С. Армитидж, К.Э. Даффи, М. Донахи и другие.
Книга содержит вступительную статью Г. Кружкова, обзорную статью по современной английской поэзии, биографические справки об авторах, библиографию.
Скан распознан и снабжен интерактивным оглавлением.
Формат — djvu. Размер — 2,8 Мб.

Скачать можно здесь.

Посмотрел юмористические опыты А. Плуцер-Сарно. «Гельман – говно!». Народная поэма.. Задумался о таинственном ходе времени. Прежде считалось -- пусть хотя бы на уровне деклараций, что служенье муз не терпит хуеты. Современное служенье муз не только терпит, но и полностью с нею отождествляется, поскольку ничего другого там вовсе нет.

04.02.1937

Адьютанту фюрера Видеманну
от Эдвина Бехштайна
Позвольте мне еще раз побеспокоить Вас по делу, в связи с которым я уже просил Вашей дружеской поддержки: речь все еще идет о проблеме с моим партийным номером. Изложу ситуацию вкратце:
Когда в 1925 году партия возобновила свою деятельность¹, моя сестра и я сразу хотели в нее вступить. В феврале 1925-го моя сестра, находившаяся в Мюнхене, попросила подготовить для нее вступительные документы. Я совершенно точно помню (моя мать и моя сестра готовы это подтвердить), как фюрер, сидя за нашим столом, объяснил, что не хотел бы, чтобы кто-то из Бехштайнов официально стал бы членом партии. После этого разговора я даже не стал просить, чтобы мне прислали вступительные документы. Всегда, когда старые партийцы спрашивали меня, отчего я до сих пор не состою в НСДАП, я отвечал, что таково настоятельное пожелание фюрера. Это могут подтвердить все, кто бывал тогда в нашем доме, равно как и близкие друзья, к примеру, Эмиль Морис². Так как было общеизвестно, что мои родители дружат с фюрером, и он часто останавливался у нас, нельзя сказать, что я не вступил в партию из трусости.
После смерти моего отца в сентябре 1934-го я был с моей сестрой Луизой у фюрера. Я попросил фюрера разрешить мне наверстать мое членство в партии, объяснив ситуацию и напомнив вышеизложенные факты. Фюрер удовлетворил мою просьбу. Моя мать также поощрила мою инициативу, считая, что для меня должны действовать те же правила, что и для моей сестры. Месяц спустя после той встречи в сентябре 1934-го моя сестра еще раз посетила рейхсканцелярию. Моя мать сказала ей тогда дословно: "Спроси Волка³, всё ли в порядке с партийным номером для твоего брата". Лотта спросила фюрера, получу ли я меньший партийный номер (она сама, чего я не знал, так как провел много лет вне дома, вступила в партию в 1928-м и тогда же попросила дать ей меньший партийный номер), на что фюрер ответил положительно. [...]
Если я сегодня прошу фюрера, пойти навстречу моей тогдашней просьбе - ведь я просил наверстать членство в партии - то делаю это не из какого-то политического тщеславия, а опираясь на то, что с самого начала делал все для фюрера и Движения, как и любой, кто вступил в партию под номером до 100000. Меня особенно тяготит тот факт, что я - единственный представитель семьи Бехштайн мужского пола - не имею право носить золотой значок члена партии, так как мой партийный номер не меньше 100000, а вовсе даже 3204516. [...]

Эдвин Бехштайн мл. (1901-1983) - сын знаменитого фабриканта роялей Эдвина Бехштайна ст., оказавшего в 20-е годы немалую материальную поддержку НСДАП и лично Гитлеру. После войны попал в советский плен, в результате денацификации перестал быть владельцем фабрики, хотя и продолжал работать на ней до начала 70-х годов.

¹ - после запрета, связанного с "пивным путчем"
² - ближайший друг и шофер фюрера в начале 20-х, участник "пивного путча", позже впал в немилость, то ли из-за любовной связи с племянницей Гитлера, то ли из-за обнаружившегося еврейского прадедушки
³ - домашнее прозвище Гитлера

предыдущий документ

...очень не хватает российской гриппозной паники, ну просто очень. Торговые центры и кофейни забиты гуляющими мамашами с младенцами, а кабаки и клубы - те просто забиты, под завязку. Сидели б дома в марлевых повязках, кормились бы тамифлю профилактически, как народ в мск и спб - так нет, возмутительно не подвержен мировой истерике простой калифорнийский народ. Наверное потому, что все уже переболели еще пол-года назад; и живы остались, что характерно.

Если бы у Медведева была хоть капля чувства юмора, он бы немедленно наградил Людмилу Алексееву одним из высших орденов страны.
Тем более - вполне заслуженно.

В квартире есть несколько мест, где свет застаивается, копится в нем внутренняя грусть и мягкость, и все, помещенное в такие координаты – мое лицо, рука, низкая чашечка с лунной внутренностью, бутылка портвейна, клонящийся цветок кактуса – приобретает ценность, волшебность. Как magic полянка в лесу – эти координаты – живут особой жизнью, не нуждаются во мне. Если б их никто не увидел, если б я не проходила мимо, со своим «художническим глазом» – они так же счастливо бы лежали и золотились, и не нужен им никакой наблюдатель! А потом час переменялся бы, и они опять становились бы – скучные углы между крашеными стенами и пластиковыми полами.

Но глаз мой – случился поблизости, и случилось так, что я вижу: положи туда – корку, ботинок, пластиковое колечко – они станут золотыми. Нарисуешь их – и точно все скажут – ах, прекрасно поймано, грамотно разложено на цвета, какая цветотень, nice wash, хорошая фактурка, good complimentary colours, nice negative space – и прочие термины на русском и английском, которых я не знаю – или, по крайней мере, не знаю пока рисую.

А оно такое и было – ничего я не придумала!

Некоторые из этих мест трудно застать, найти. Надо вставать на стул, смотреть особым скользящим взглядом.А так не порисуешь, голова устанет, ноги затекут – вот и остаются эти маленькие островки не при делах. Другое дело – косой угол подоконника рядом с компьютером, или зеркало в ванной, тускло наклоненное, затененное кафельным козырьком – по нему ходят блики, как в бунинской КУПАЛЬНЕ, и каждый раз, когда я проношу мимо свое лицо – оно становится не просто лицо, а арт – и ленивица, что не закрепила его вот именно в этот миг булавочками, а сама не сгоняла за красками. Иногда и закрепляю мысленно, и гоняю. Тогда получается хорошо.

И рисую, опершись ногой на унитаз – а что делать, если эти островки так малы, тесно расположены и могут быть – близко к унитазу, помойке, в темном углу, за шваброй, под диваном... Я вообще не велика цаца – могу и кетчупом рисовать, и изогнуться буквой зю – было бы что, были бы силы и был бы «глаз».

Потом разберемся. Может, Пушкин тоже писал на толчке!

и?

Зеленая бяка всем боль-менее понравилась. Но непонятно - если я увеличу размер - чем мне рисовать, если я рисую пальцами и ладонью... Метлой, что ли? такая кисть должна быть, размером с ... малярную! О! идея.

http://magazines.russ.ru/nj/2009/256/sh21.html

вот еще приятные для чтения рассказы. Второй понравился. Моэм? Это не вполне литература, и последние две строчки, конечно - излишне "завершающие".... но пиятно почитать, и как-то свежо описаны звуки и вкусы.

Немного истории.
Не то чтобы ДК Крупской – Крупа – был мне родным домом, но бывал я там частенько.
Я застал времена, когда эта ярмарка еще не была ярмаркой и вообще имела какое-то отношение к Водоканалу. Она устраивалась в принадлежавших ему строениях на Шпалерной улице. Впервые я попал туда в 89-м году. И глаза мои, естественно, разгорелись. Я всегда был книжником, а там царило изобилие.
Это было место для посвященной элиты. Книжками не только торговали, но и обменивались, тогда еще существовал книгообмен. В ходу была своя терминология: к примеру, не говорили, что книжка стоит четырнадцать рублей, а называли иначе: один и четыре. Почему – не знаю. Найти там можно было что угодно, и стоило это бешеных денег. Желязны, Чейз, Толкин предлагались тогда в кустарных переводах, отпечатанных на машинке и размноженных через малодоступный ксерокс. В самопальных переплетах. О принцах Амбера, например, я и понятия не имел, они еще и не были дописаны. Цены на них устанавливались заоблачные.
Я этих принцев назвал исключительно для примера. Пруста тоже было нигде не достать, а там появлялся. И кто угодно еще. Сейчас это смешно перечислять, ибо оно повсюду лежит невостребованным.
Очень скоро там стало тесно, и началась Крупа.
Это сейчас она испортилась и в ней торгуют черт-те чем – бижутерией, канцелярией, сувенирами, всякой дрянью. А тогда все выглядело так, будто просто разросся Водоканал. Наши походы туда мы с приятелем именовали акциями. Дело в том, что жена моя не слишком одобряла это занятие. Во-первых, денег в доме было мало, акции казались разорительными. Во-вторых, успешные акции – а они всегда бывали успешными – неизменно отмечались. То есть книжки были приквелом, а торжества в их честь – сиквелом. К концу минувшего десятилетия сиквелы почему-то стали важнее приквелов. А денег по-прежнему не хватало. Тогда я стал делать так: брал какую-нибудь книжку из дома, потихоньку, и объявлял, что иду покупать ее в Крупу. В Крупе устраивал сиквел, а потом возвращался и показывал: вот, купил. Книжек дома стало очень много, бедная моя супруга всех не помнила и не особенно следила.
Потом до меня дошло, что для сиквела вовсе не обязательно ездить в Крупу.
В общем, когда-то там было лучше, чем стало теперь.

А об этом злосчастном дне я писать не буду. Let it die in infamy. Забыть Герострата.

«Forty-six million families in the United States own at least one dog, and thirty-eight million keep cats.
[...]

Americans also love to eat animals. This year, they will cook roughly twenty-seven billion pounds of beef, sliced from some thirty-five million cows. Additionally, they will consume roughly twenty-three billion pounds of pork, or the bodies of more than a hundred and fifteen million pigs, and thirty-eight billion pounds of poultry, some nine billion birds. Most of these creatures have been raised under conditions that are, as Americans know—or, at least, by this point have no excuse not to know—barbaric. [...]

Foer seems particularly incensed by the suggestion that deciding not to eat meat represents a delusion of innocence or, worse still, sentimentality. “Two friends are ordering lunch,” he writes:

«One says, “I’m in the mood for a burger,” and orders it. The other says, “I’m in the mood for a burger,” but remembers that there are things more important to him than what he is in the mood for at any given moment, and orders something else. Who is the sentimentalist?»

“Eating Animals” closes with a turkey-less Thanksgiving. As a holiday, it doesn’t sound like a lot of fun. But this is Foer’s point. We are, he suggests, defined not just by what we do; we are defined by what we are willing to do without. Vegetarianism requires the renunciation of real and irreplaceable pleasures. To Foer’s credit, he is not embarrassed to ask this of us.»

"Flesh of Your Flesh. Should you eat meat?" by Elizabeth Kolbert, a review of Jonathan Safran Foer’s “Eating Animals”.

http://www.newyorker.com/arts/critics/books/2009/11/09/091109crbo_books_kolbert

***

"We are [...] defined not just by what we do; we are defined by what we are willing to do without."